Отсидевший пять лет экс-защитник "Торпедо" Михаил Рекуданов откровенно рассказал о том, что увидел по ту сторону решетки, и объяснил, чем отличаются "красные" лагеря от "черных", почему заключенные боятся "активистов" сильнее обычных зэков и как устроена жизнь в колонии, куда попадают люди с огромными сроками.
***
После оглашения приговора время на раздумья ему не дали. Как только судья зачитал окончательное решение, Рекуданова сразу же поставили в общий автозак с другими осужденными и повезли на вокзал. Никто из них толком не понимал, куда именно их этапируют: адрес лагеря для заключенного чаще всего - загадка до последнего момента.
"Когда меня забирали, - вспоминает Михаил, - я у другого зэка спросил: "Ты не в курсе, куда нас отправляют?" Он отвечает: "По-моему, в Пермь". И у меня в голове все похолодело: я понимал, что это может быть очень жесткая история".
Причина его страха была проста: Пермский край в тюремной среде давно ассоциируется с "красными" зонами. Так называют лагеря, где фактически правит не воровской закон, а администрация через своих "активистов" из числа осужденных.
"Красные" - это заключенные, которые открыто сотрудничают с начальством, доносят обо всем, что происходит в бараке, и мгновенно бегут к сотрудникам, если видят что-то запрещенное: телефон, нож, самодельный алкоголь. Их задача - полный контроль над массой заключенных.
Те, кто не хочет быть частью этой системы, автоматически записываются в "черных" - людей, живущих по тюремным понятиям и старающихся не идти на сделку с администрацией. Между этими группами пропасть, и каждый, кто попадает в лагерь, довольно быстро оказывается перед выбором, хоть его формально никто и не озвучивает.
По словам Рекуданова, в "красных" зонах любое неповиновение карается моментально и жестко.
"Если "красные" приказали тебе мыть пол - ты не имеешь права сказать "нет", - объясняет он. - Отказ - это почти приговор. Могут избить и сами "активисты", и менты подключатся. Попробуешь возразить - они первым делом бегут к сотрудникам. Уровень давления там запредельный".
Закрытая система лагеря делает насилие особенно страшным. Все, что происходит в локальных секторах, остается между стенами барака и камер.
"Тюрьма - это мир, изолированный от остального общества, - говорит Михаил. - Ужасы мусоров остаются в пределах камер. Им все сходит с рук. Внешний контроль минимальный, а доказать что-то почти невозможно. Иногда люди просто не выдерживали всего этого и вскрывались..."
Рекуданов признается, что особенно тяжело было видеть тех, кто окончательно сломался.
"Есть категория осужденных, которые не видят выхода, - рассказывает он. - Когда тебя прессуют и "красные", и сотрудники, когда любое слово может обернуться проблемой, психика не выдерживает. Ты живешь в постоянном страхе. Любая мелочь - повод для избиения, штрафного изолятора, новых унижений. Некоторые находили единственный, как им казалось, способ уйти от всего этого".
В итоге, вопреки первоначальным слухам, этап повез Михаила не в Пермь, а в Пензу. По его словам, этот вариант оказался не таким страшным, как прославленные "красные" лагеря, хотя и там условия были далеки от "комфортных".
"Когда нам сказали, что едем в Пензу, стало чуть легче, - вспоминает он. - Но расслабляться было рано. Там все равно куда тяжелее, чем в СИЗО. Другой ритм, другие правила, свой уклад".
Быт в лагере, по сравнению с "централом", показался ему более жестким и бесчеловечным.
"В колонии все по-другому, - говорит он. - Там даже кровати - максимально жесткие, никаких послаблений. Ты лежишь, и каждую железку чувствуешь. На централе, как ни странно, временами чуть попроще, хотя там свои ужасы. А в лагере ты постоянно ощущаешь, что ты здесь надолго и всерьез".
"Красные" в Пензенской колонии все-таки были, но их влияние оказывалось меньше, чем на печально известных пермских зонах.
"В Пензе не было такого тотального засилья "красных", - отмечает Рекуданов. - Да, активисты были, они тоже контролировали многое, но это не превращалось в сплошной концлагерь. Все равно жестко, все равно под давлением, но не настолько, как могло бы быть".
Особенно гнетуще действовала сама атмосфера долгих сроков. В лагере, куда попал Михаил, многие сидели по 10-15 и более лет.
"Ты смотришь вокруг и видишь людей, которые здесь десятилетиями, - рассказывает он. - Один парень заехал в 1998 году, а я попал туда в 2014-м - и он все еще там. Представляешь, какой это срок? Человек за воротами лагеря фактически не видел новую жизнь. Помню, как он удивился, когда узнал, что теперь почти у каждого есть мобильный телефон. Для него это был шок: мир ушел далеко вперед, а он застрял в девяностых".
Такие истории, по словам Рекуданова, сильнее всего давят на голову.
"Когда рядом с тобой сидит человек, который провел в неволе больше времени, чем ты прожил на свободе, - говорит он, - ты начинаешь по-другому смотреть на свой срок. Пять лет кажутся уже не такими огромными, но страх в том, что ты можешь когда-нибудь вернуться сюда навсегда".
Несмотря на постоянное давление и жесткие порядки, в лагере иногда удавалось найти островки нормальности. Спорт, в том числе футбол, оставался одним из немногих способов не сойти с ума.
"Мы играли, как могли, - рассказывает бывший защитник. - Площадка, конечно, не стадион "Торпедо", мяч - далеко не профессиональный, но для нас это было глотком воздуха. Во время игры ты хотя бы на полчаса забывал, где находишься. Некоторые приходили на поле просто постоять рядом, посмотреть, переключиться. Спорт реально спасал головы многим".
Однако ни спорт, ни редкие моменты относительного спокойствия не отменяли главного - полного бессилия перед системой.
"Самое страшное - ощущение, что ты никому ничего не докажешь, - подчеркивает он. - Если мусора перегнули палку, избили кого-то, устроили беспредел - это так и останется внутри зоны. Камеры наблюдения, рапорты, проверки - все это для галочки. Они всегда найдут, как объяснить свои действия. Для них мы - просто номер в деле".
Тем не менее, в этой системе вырабатывается своеобразный инстинкт выживания. Заключенные учатся читать людей по взгляду, по движению, по паре фраз.
"Очень быстро начинаешь понимать, кто перед тобой: "красный", "черный", человек на грани срыва или тот, кто старается держаться, - говорит Михаил. - Любая ошибка в оценке может потом обернуться серьезной проблемой. Нужно быть максимально осторожным в словах, действиях, контактах. В лагере каждое слово может стать последним в нормальной жизни".
Рекуданов признается, что после освобождения долго не мог перестроиться на обычную реальность.
"Когда выходишь, тебе говорят: "Все, ты на свободе", - делится он. - Но в голове лагерь сидит еще очень долго. Ты по привычке оглядываешься, думаешь, кто сейчас что подумает, где могут "прижать". Даже жесткая койка потом вспоминается по ночам. Многие выходят, а живут все равно как в зоне - по расписанию, в ожидании контроля, в страхе, что за любую мелочь снова накажут".
Опыт заключения, по его словам, навсегда меняет отношение к людям в форме.
"Я не могу смотреть на ментов, как раньше, - подытоживает он. - Когда ты видел, на что они способны, как легко для них унизить, избить, закрыть человека в ШИЗО просто за то, что он не понравился, очень трудно поверить в их "службу закону". В тюрьме они чувствуют безнаказанность. И самое главное - ужасы мусоров так и остаются в пределах камер. Им действительно почти всегда все сходит с рук".
Именно поэтому, считает Рекуданов, разговоры о реформе пенитенциарной системы нельзя сводить только к условиям содержания - кроватям, еде и передаче. Главное - изменить саму логику отношения к заключенному и сделать так, чтобы любое нарушение со стороны сотрудников не оставалось "внутренним делом" лагеря. Пока же, по его словам, тюрьма остается местом, где человеческая жизнь обесценивается, а насилие превращается в рутину, скрытую от глаз тех, кто живет по эту сторону забора.